Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российское руководство столкнулось с волной критики со стороны людей, которые раньше публично предпочитали хранить молчание. Многие впервые со времен начала полномасштабной войны России против Украины задумались об эмиграции. Старший научный сотрудник берлинского исследовательского центра по изучению России и Евразии, политолог Татьяна Становая считает, что режим впервые за последние годы подошел к чертe внутреннего раскола. Цифровые ограничения, за которые отвечает ФСБ, вызывают недовольство у технократов и значительной части политической элиты. О том, к чему это может привести, Становая рассуждает в своей аналитической статье.
Крушение привычного
Оснований полагать, что у нынешней системы власти назрели серьезные проблемы, накопилось немало. Общество давно смирилось с тем, что список запретов только растет. Но в последние недели новые ограничения вводятся с такой скоростью, что к ним невозможно успеть приспособиться. Причем они все глубже вмешиваются в повседневную жизнь каждого человека.
За два десятилетия россияне привыкли к масштабной цифровизации: при всех чертах «цифрового ГУЛАГа» значительную часть услуг и товаров можно было получить быстро и относительно удобно. Даже военные ограничения поначалу почти не задели эту сферу: не слишком популярные в стране Facebook и Twitter исчезли без особого резонанса, Instagram продолжили использовать через VPN, а вместо WhatsApp многие перешли в Telegram.
Теперь же привычная цифровая среда начала рушиться буквально за считаные недели. Сначала произошли продолжительные сбои мобильного интернета, затем ограничили доступ к Telegram, пытаясь перевести пользователей в государственный мессенджер MAX, а теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение продвигает идею «цифрового детокса» и возврата к «живому общению», но эти призывы плохо ложатся на реальность глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия такого курса до конца не понимают даже во власти. Инициатива исходит от ФСБ, при этом полноценного политического сопровождения у кампании нет, а многие исполнители в профильных ведомствах сами скептически относятся к новым запретам. Над всем этим стоит Владимир Путин, который мало разбирается в технических деталях, но одобряет предлагаемые меры, не вдаваясь в нюансы.
В результате ускоренное ужесточение интернет‑контроля встречает осторожный саботаж на нижних уровнях государственного аппарата, вызывает открытую критику даже от лояльно настроенных фигур и провоцирует недовольство бизнеса, местами переходящее в панику. Дополнительное раздражение создают постоянные и масштабные сбои: действия, которые вчера казались элементарными, вроде оплаты картой, внезапно оказываются невозможными.
Кто конкретно несет ответственность за каждый отдельный инцидент, еще предстоит разбираться, но средний гражданин видит лишь общее: интернет нестабилен, файлы не отправляются, голосовая связь подводит, VPN постоянно падает, оплатить картой не получается, снять деньги сложно. Сбои устраняют, но ощущение уязвимости и страха остается.
При этом нарастающее общественное недовольство проявляется всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос не в том, сможет ли власть обеспечить себе победу, — в этом как раз сомнений немного. Главная проблема в другом: как провести голосование без сбоев и скандалов в ситуации, когда контролировать информационный нарратив становится сложнее, а инструменты реализации непопулярных решений оказались сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики объективно заинтересованы в продвижении мессенджера MAX и с политической, и с финансовой точек зрения. Но те же люди привыкли к автономному Telegram, к сложившимся там сетям каналов и негласным правилам игры. Сегодня почти вся электоральная и информационная коммуникация завязана именно на этой площадке.
MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб, как и вся политическая и информационная активность внутри сервиса, тесно переплетенная с коммерческими интересами. Для чиновников и политических менеджеров переход в госмессенджер означает не просто привычную координацию с ФСБ, а резкий рост собственной уязвимости перед силовыми структурами.
Безопасность в жертву безопасности
Тенденция, при которой силовые структуры постепенно подминают под себя внутреннюю политику, появилась не вчера. Но за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не Вторая служба ФСБ. И там, несмотря на стойкую неприязнь к зарубежным интернет‑платформам, явно раздражены тем, как именно спецслужбы с ними борются.
Кураторов внутренней политики беспокоит непредсказуемость и сокращение собственного влияния на ход событий. Решения, напрямую влияющие на отношение населения к власти, теперь принимаются в обход их структур. Добавляет нестабильности и то, что военные планы России в Украине и дипломатические маневры Кремля остаются для многих внутри системы неясными.
Подготовка к выборам осложняется тем, что в любой момент очередной цифровой сбой может резко изменить настроения в обществе, а также тем, что непонятно, пройдет ли голосование в условиях относительного затишья или на фоне очередной военной эскалации. В такой обстановке акцент неизбежно смещается к административному принуждению, где идеология и работа с нарративами постепенно теряют значение. Соответственно, сокращается влияние тех, кто традиционно отвечал именно за управление повесткой.
Война открыла для силовиков дополнительные возможности продавливать выгодные им решения под предлогом обеспечения безопасности в самом широком толковании. Однако чем дальше, тем очевиднее, что этот курс реализуется в ущерб более конкретной безопасности — людей и институтов. Ради защиты абстрактных интересов государства жертвуют безопасностью жителей прифронтовых регионов, бизнеса и госаппарата.
Во имя усиления цифрового контроля жители приграничных территорий рискуют не получить вовремя предупреждение об обстреле в привычных каналах связи, военные сталкиваются с проблемами коммуникации, малый и средний бизнес лишается возможностей для продвижения и онлайн‑продаж. Даже вопрос проведения формально несвободных, но «убедительных» выборов, напрямую связанный с устойчивостью режима, отходит на второй план по сравнению с задачей установить как можно более полный контроль над интернетом.
Так складывается парадоксальная ситуация, когда ощущение повышенной уязвимости испытывают не только граждане, но и различные фрагменты самой власти. Государство расширяет полномочия по противодействию гипотетическим угрозам будущего, а отдельные группы внутри системы чувствуют себя менее защищенными здесь и сейчас. После нескольких лет войны не осталось структур, способных уравновесить влияние ФСБ, а роль президента постепенно смещается в сторону молчаливого попустительства.
Публичные заявления главы государства ясно показывают, что спецслужбы получили от него «зеленый свет» на новые запретительные меры. Одновременно эти же реплики демонстрируют, насколько далеко президент находится от реального понимания цифровой сферы и не стремится разбираться в ее деталях.
Для самой ФСБ ситуация тоже далека от безоблачной. При всем доминировании силового компонента политический строй формально сохраняет прежнюю, довоенную конфигурацию. В нем по‑прежнему сильны технократические группы, во многом определяющие экономический курс, влиятельны крупные корпорации, обеспечивающие поступление денег в бюджет, и действует расширенный внутриполитический блок, который после институциональных перестановок курирует процессы и за пределами страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без согласия этих игроков и зачастую вразрез с их интересами.
Отсюда главный вопрос: кто в итоге подчинит кого. Сопротивление со стороны элит вынуждает ФСБ идти на ужесточение, усиливая давление и ускоряя перестройку системы под собственные представления. Ответом на публичные возражения даже лояльно настроенных фигур становятся новые репрессивные кампании.
Далее встает проблема следующего уровня: приведет ли это к росту внутриэлитного сопротивления и удастся ли силовикам с ним справиться. Неопределенность усугубляется тем, что все чаще обсуждается тема возраста президента, его неспособности ни заключить мир, ни добиться убедительной военной победы, а также ограниченного понимания того, что реально происходит в стране. При этом он все реже стремится вмешиваться в действия тех, кого считает «профессионалами».
Прежнее преимущество лидера заключалось в воспринимаемой силе и способности удерживать баланс между конкурирующими группами. В условиях, когда образ силы тускнеет, президент становится все менее востребованным даже для силовых структур. На этом фоне борьба за переустройство воюющей России входит в активную фазу, а курс на цифровой контроль превращается в один из главных полей столкновения внутри элиты.
