«Интернет — это уже базовая вещь». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Сильнее всего происходящее с интернетом в России ощущают подростки. Для них сеть — это не дополнение, а базовая среда общения, учёбы и развлечений. Подростки из разных городов страны рассказали, как на их жизнь повлияли «белые списки», мобильные отключения связи и блокировка популярных международных сервисов.

За последний год блокировки стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревога — из‑за непонимания, что ещё могут запретить, раздражение — потому что решения принимают люди, для которых интернет не настолько важен, как для молодого поколения. Эти ограничения, по ощущениям Марины, только подрывают доверие к власти.

Интернет‑ограничения напрямую влияют на безопасность: когда объявляют воздушную тревогу, связь на улице пропадает, и нельзя никому дозвониться или написать. Марина пользуется популярным мессенджером, который продолжает работать на улице, хотя крупные IT‑компании помечают такие приложения как потенциально небезопасные. Это пугает, но альтернативы, по сути, нет.

В повседневности Марина вынуждена постоянно переключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить — чтобы открыть российскую соцсеть, снова включить — ради YouTube. Это бесконечное переключение утомляет. К тому же периодически блокируют сами VPN‑сервисы, приходится всё время искать новые.

Замедление и блокировка видеоплатформ Марина воспринимает особенно болезненно: на YouTube она выросла, это её основной источник информации. Когда сайт стали замедлять, ощущалось, будто у неё забирают важную часть жизни. Тем не менее она продолжает получать оттуда новости и знания, а также читает каналы в мессенджерах.

Проблемы есть и с музыкой. Речь не только о целых приложениях, но и об отдельных треках: из‑за новых законов часть каталогов просто исчезает, и приходится искать аналоги в других сервисах. Раньше Марина слушала музыку в одном крупном российском приложении, теперь чаще пользуется зарубежными платформами и пытается придумать способы их оплачивать.

Блокировки мешают и учёбе — особенно когда работают только «белые списки» разрешённых сайтов. Однажды у Марины не открывался даже популярный образовательный ресурс для подготовки к ЕГЭ.

Запрет игровых платформ Марина тоже переживает как удар по социализации. Когда заблокировали Roblox, многие не понимали, как теперь туда заходить. Для Марины это было место, где она нашла друзей; после блокировки им пришлось перейти в мессенджер, а сама игра даже с VPN работает плохо.

При этом Марина считает, что полностью отрезать её поколение от внешнего мира пока не удалось. Она продолжает смотреть контент из других стран в TikTok и Instagram*, общаться с иностранцами, обсуждать общие темы. По её ощущениям, после 2022–2023 годов российское медиапространство немного «раскрылось» — люди чаще целенаправленно ищут зарубежный контент и диалог.

Обход блокировок для её сверстников уже стал базовым навыком. Подростки массово используют сторонние сервисы и почти не готовы переходить в государственные мессенджеры. В их компании даже обсуждали, как будут поддерживать связь, если заблокируют вообще всё — доходило до идей общения через Pinterest. Старшему поколению, по наблюдениям Марины, проще смириться и перейти в доступный официальный сервис, чем учиться обходить запреты.

При этом она не верит, что её окружение готово выходить на акции против блокировок. Разговаривать об этом можно, но переходить к действиям страшно: именно публичная активность воспринимается как риск.

В школе Марины пока не требуют перехода в государственный мессенджер, однако она опасается, что давление усилится при поступлении в вуз. Ради результатов олимпиады ей один раз пришлось установить такое приложение: она указала вымышленные данные, не дала доступ к контактам и сразу после получения информации удалила программу. Марина говорит, что в подобных сервисах у неё появляется острое чувство небезопасности из‑за разговоров о возможной слежке.

В будущем она надеется на отмену блокировок, но новости о возможном полном запрете VPN заставляют думать, что искать обходные пути станет только сложнее. Если это произойдёт, Марина предполагает, что перейдёт на общение через российские соцсети и обычные SMS, будет пробовать другие приложения, хотя это и кажется непривычным.

Марина мечтает стать журналистом и уже сейчас старается следить за мировой повесткой, смотреть аналитические и познавательные программы, развиваться в профессии, не обязательно связанной с политикой. Она хочет остаться работать в России: у неё нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Допускает, что задумается о переезде только в случае серьёзных потрясений, например глобального конфликта.

Для Алексея мессенджер стал «центром жизни»: там и новости, и общение с друзьями, и школьные чаты с учителями. При этом он не чувствует себя полностью отрезанным от интернета, потому что все вокруг уже научились обходить блокировки — и школьники, и учителя, и родители. Это превратилось в бытовую рутину. Алексей даже думал поднять собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних решений.

Но неудобства всё равно ощущаются. Например, чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, приходится подключать сначала один VPN‑сервер, потом другой. Затем нужно зайти в банковское приложение — и VPN уже мешает, его надо отключать. Человек всё время «дёргается» между настройками.

С учебой тоже возникают проблемы. В городе Алексея интернет на улице отключают почти каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник, который не включён в «белые списки». Бумажных дневников давно нет, и школьник просто не может посмотреть домашнее задание. Задания и расписание обсуждаются в чатах, но когда мессенджер открывается через раз, легко пропустить урок или получить плохую оценку, просто не зная, что задали.

Особое раздражение у Алексея вызывают официальные объяснения блокировок: говорят о борьбе с мошенниками и заботе о безопасности, но вскоре появляются новости, что мошенники активно работают уже в «разрешённых» сервисах. Ещё сильнее его задевают высказывания региональных чиновников в духе «сами виноваты, мало делаете для победы — поэтому не будет свободного интернета».

С одной стороны, ко всему привыкаешь, и постепенно приходит равнодушие. С другой — каждый раз раздражает, что чтобы просто написать другу или поиграть, приходится включать VPN, прокси и другие обходы.

Больше всего Алексея задевает чувство изоляции от внешнего мира. Раньше у него был друг из Лос‑Анджелеса, с которым они регулярно общались, теперь связь поддерживать сложнее. В такие моменты он ощущает не просто бытовые неудобства, а настоящую оторванность.

Про призывы выйти на акции против блокировок Алексей слышал, но участвовать не собирался. По его наблюдениям, большинство его друзей — подростки до 18 — сосредоточены на играх, Discord и общении, а не на политике. Всё, что связано с протестами, кажется «не про них».

Планы на будущее у него туманные: он оканчивает 11‑й класс и хочет «поступить хоть куда‑то». Специальность выбрал прагматично — гидрометеорологию, потому что сильнее всего у него география и информатика. Алексей беспокоится, что не сможет поступить из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий. В дальнейшем рассчитывает зарабатывать в бизнесе, не обязательно по специальности, и ориентируется на «связи».

Раньше он думал о переезде в США, сейчас максимум рассматривает Беларусь — как более простой вариант. Но в целом Алексей предпочёл бы остаться в России: здесь привычный язык и окружение, за границей, по его мнению, сложнее адаптироваться. Уехать он готов был бы разве что в случае личных ограничений, вроде статуса «иноагента».

По его ощущениям, за последний год ситуация в стране заметно ухудшилась, и дальше всё будет только жёстче, пока не произойдёт серьёзный перелом «сверху или снизу». Люди недовольны, обсуждают это между собой, но до действий дело не доходит — и Алексей их в этом понимает: всем страшно.

Если представить, что VPN и другие обходы полностью перестанут работать, Алексей считает, что это радикально изменит его жизнь: «Это будет уже не жизнь, а существование — но мы и к этому когда‑нибудь привыкнем».

Елизавета говорит, что мессенджеры и другие онлайн‑сервисы стали минимальным, обязательным набором на каждый день. Особенно тяжело, когда вне дома, чтобы воспользоваться привычными приложениями, нужно каждый раз что‑то включать и переключать.

Эмоционально всё это в первую очередь раздражает, но добавляет и тревогу. Она много занимается английским, часто общается с людьми из других стран, и ей странно объяснять, что для доступа к большинству сайтов нужно сначала включить VPN — для собеседников из‑за рубежа это звучит непривычно.

За последний год, по словам Елизаветы, стало заметно хуже, особенно после отключений мобильного интернета на улице. Иногда не работает вообще ничего: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. На всё уходит больше времени, чем раньше: не всегда получается быстро подключиться к обходному сервису, а многие друзья есть только в одном мессенджере, без альтернативы в других соцсетях. Как только она куда‑то уходит из дома, общение часто обрывается.

VPN и другие обходы тоже работают нестабильно. Бывает, есть буквально пара минут, чтобы что‑то сделать, — но соединение не устанавливается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом включение VPN стало для неё автоматическим действием, как разблокировать экран: она настроила быстрый доступ и даже не замечает, как включает его. Для мессенджера она использует прокси и несколько серверов, переключаясь между ними по одной и той же схеме.

Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Чтобы поиграть, например, в популярную мобильную игру, Елизавета использует специальный DNS‑сервер: перед запуском каждый раз заходит в настройки и вручную его активирует.

В учебе блокировки мешают особенно сильно. На YouTube много полезных обучающих видео, лекций и объяснений тем к олимпиадам по обществознанию и английскому. Но на планшете, которым она обычно пользуется для занятий, всё грузится очень медленно или не открывается вообще. В итоге приходится думать не о содержании урока, а о том, как пробиться к материалу. Российские видеоплатформы, по её словам, нужного контента не дают.

Из развлечений Елизавета смотрит блоги на YouTube, в том числе о путешествиях, и следит за американским хоккеем. Раньше русскоязычные трансляции было сложно найти, сейчас появились люди, которые их перехватывают и озвучивают, но смотреть всё равно приходится с задержкой.

По её наблюдениям, молодёжь лучше разбирается в обходах блокировок, чем многие взрослые, хотя многое зависит от мотивации конкретного человека. Родителям и людям старшего возраста часто трудно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и DNS. Родители Елизаветы неохотно погружаются в эти тонкости: мама просит дочь установить VPN и настроить всё за неё. Среди ровесников же уже почти все умеют обходить технические ограничения; если не знают — спрашивают у друзей или ищут инструкции.

Елизавета признаётся, что перспектива полного отключения всех обходов кажется ей страшным сном. Она не представляет, как будет общаться с друзьями из других стран — особенно издалека, вроде Англии, — если не останется ни одного работающего канала связи.

Оценить, насколько дальше будет сложнее обходить блокировки, ей трудно. С одной стороны, можно ожидать усиления запретов. С другой — каждый раз появляются новые решения: когда‑то почти никто не пользовался прокси, а теперь они стали повседневным инструментом. Главное, по её мнению, чтобы всегда находился кто‑то, кто придумает новый способ обойти ограничения.

Про протесты против блокировок Елизавета слышала, но ни сама, ни её друзья не готовы участвовать. Большинство — несовершеннолетние и боятся, что участие в акции «закроет множество дверей» на будущее: учеба, карьера, поездки. Особенно пугают истории о ровесницах, которые были вынуждены уехать из страны после преследования и фактически начинать жизнь с нуля.

Она задумывается об учебе за границей, но хочет получить бакалавриат в России. Ей давно интересно пожить в другой стране, попробовать «жизнь по‑другому», и она много учила языки именно с этой мыслью.

Елизавета надеется, что в России со временем получится решить проблему с интернетом и поменять общую атмосферу. Она уверена, что людям трудно искренне хорошо относиться к войне, особенно если на фронт уходят близкие.

Анна говорит, что официальные объяснения блокировок выглядят странно: формально речь идёт о «внешних причинах», но по списку запрещённых ресурсов создаётся впечатление, что цель — ограничить обсуждение проблем. В такие моменты ей бывает особенно тяжело: «Мне 18, я взрослею, и совсем не понимаю, куда дальше двигаться. Иногда кажется, что через несколько лет мы будем общаться голубями».

В повседневной жизни блокировки ощущаются очень ярко. Ей уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — один за другим они переставали работать. Когда Анна выходит на прогулку и хочет просто включить музыку, выясняется, что часть треков недоступна в российском приложении. Чтобы их послушать, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать экран включённым. Из‑за этого она стала реже слушать некоторых исполнителей: каждый раз проходить эту цепочку попросту лень.

С общением пока удаётся справляться: с кем‑то они перешли переписываться во «ВКонтакте». Анна раньше почти не пользовалась этой соцсетью, но пришлось адаптироваться. Сама платформа ей не очень нравится — в ленте постоянно появляется случайный и порой шокирующий контент.

Учёба страдает не меньше. На уроках литературы школьники часто пользуются электронными книгами, но из‑за ограничений эти ресурсы перестали открываться. Приходится идти в библиотеку и искать печатные издания, что сильно замедляет учебный процесс и усложняет доступ к материалам.

Особенно «посыпались» онлайн‑занятия и дополнительные консультации. Преподаватели долгое время вели бесплатные занятия с учениками через мессенджер, но после ужесточения блокировок всё разрушилось: созвоны отменялись, приходилось каждый раз искать новое приложение и разбираться в очередном зарубежном мессенджере. В итоге у группы Анны теперь по три разных чата — в нескольких популярных сервисах одновременно — и каждый раз приходится выяснять, что сегодня работает, просто чтобы узнать домашнее задание.

Анна готовится поступать на режиссуру и столкнулась с дефицитом профессиональной литературы. Список рекомендуемых книг почти не доступен в электронных сервисах: редкие издания зарубежных теоретиков XX века приходится искать на маркетплейсах по завышенным ценам. Угроза исчезновения из продажи современных зарубежных авторов тоже добавляет неопределённости — можно не успеть приобрести нужную книгу.

В качестве основного развлекательного ресурса Анна смотрит YouTube: комиков, блоги, авторские шоу. Она отмечает, что сейчас многие российские комики оказываются перед выбором: либо сталкиваются с репрессивным статусом, либо уходят на отечественные платформы, которые она принципиально не смотрит — и для неё эти авторы фактически исчезают.

По её ощущениям, у ровесников обычно нет проблем с обходом блокировок, а более младшие школьники разбираются ещё лучше. Когда в 2022 году блокировали TikTok, подростки спокойно устанавливали специальные модификации приложения. Старшеклассники нередко помогают преподавателям: ставят им VPN, объясняют, как пользоваться, буквально показывая каждый шаг.

Однажды из‑за внезапной поломки популярного VPN Анна заблудилась в городе: не смогла открыть карты и написать родителям, пока не поймала Wi‑Fi в метро. После этого она решилась на «крайние меры»: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, чтобы скачать альтернативные сервисы. Сейчас у семьи платная подписка на VPN, которую они делят между собой, но серверы всё равно приходится регулярно менять.

Больше всего Анну угнетает ощущение постоянного напряжения: «Для базовых вещей нужно быть всё время настороже. Ещё несколько лет назад я не могла представить, что телефон в любой момент может превратиться в бесполезный кирпич». Мысль о том, что однажды могут отключить вообще всё, сильно тревожит.

Если VPN полностью перестанет работать, Анна не знает, как будет жить: большая часть её контента и общения уже связана с зарубежными ресурсами. Без них человек остаётся в маленьком замкнутом пространстве — дом, учёба и почти ничего вокруг. Она предполагает, что в таком случае большинство людей просто перейдут во «ВКонтакте» и другие открытые российские сервисы, хотя мысль о тотальном переходе в государственные мессенджеры ей кажется почти «конечной стадией».

О возможных протестах против блокировок Анна слышала, но участвовать не решится: преподаватели прямо говорили, что «лучше никуда не ходить», а сама она боится, что участие в акции может серьёзно повлиять на будущее. При этом она каждый день слышит недовольство от окружающих и чувствует, что люди настолько привыкли к происходящему, что уже не верят в эффективность протеста.

Анне трудно думать о будущем. Она не знает, где окажется через пять лет, не уверена, стоит ли рисковать и уезжать, и не может опереться на опыт старших: взрослые, по её словам, жили в другие времена и сами не понимают, что советовать молодым.

Мысли об учебе за границей приходят ей в голову каждый день. Причина не только в блокировках, но и в общем чувстве ограниченности: цензура фильмов и книг, запреты концертов, репрессивные статусы для публичных людей. Постоянно есть ощущение, что тебе не дают видеть полную картину. В то же время перспектива оказаться одной в другой стране пугает, и Анна колеблется между мыслью, что эмиграция — правильный путь, и ощущением, что это может быть просто романтизация «лучшей жизни где‑то ещё».

Она вспоминает, как в 2022 году много спорила с окружающими в чатах, тяжело переживая начало войны. Тогда казалось, что «никто этого не хочет». Сейчас, после множества разговоров, ей так уже не кажется, и это всё сильнее перевешивает те вещи, за которые она любит свою страну.

Для Егора необходимость постоянно пользоваться VPN уже не вызывает сильных эмоций: это длится так долго, что воспринимается как новая норма. Тем не менее в повседневной жизни ограничения мешают: VPN может не работать или его приходится включать и выключать, потому что одни сайты открываются только с ним, а другие — наоборот, не работают при активном туннеле.

В учебе серьёзных провалов из‑за этого у него не было, но забавные случаи — да. Однажды он списывал информатику: отправил задание в нейросеть, получил ответ, а когда ждал готовый код, VPN отвалился, и сервис перестал загружаться. Тогда Егор просто переключился на другую платформу, которая работает без обходов. Иногда связь с репетиторами срывалась по техническим причинам, но он признаётся, что порой и сам этим пользовался: делал вид, что мессенджер «не работает», чтобы игнорировать сообщения.

Кроме нейросетей и мессенджеров, Егор часто пользуется YouTube — и для учебы, и для развлечений: там он смотрит разборы тем, фильмы и сериалы, в том числе пересматривает киновселенные. Иногда он переключается на российские видеосервисы или ищет фильмы через поиск в браузере, а также заходит в заблокированные соцсети, если позволяет соединение. Книги он предпочитает бумажные или читает через российские электронные сервисы.

В качестве обходных инструментов он использует только VPN. Знает, что кто‑то устанавливает специальные приложения‑клиенты для мессенджеров, работающие без VPN, но сам пока не пробовал.

По наблюдениям Егора, блокировки в основном обходят молодые: кому нужно общаться с друзьями за границей или зарабатывать на зарубежных платформах. «Сейчас без VPN никуда не зайдёшь и ничего не сделаешь — разве что поиграешь в какие‑нибудь игры», — говорит он.

Будущее блокировок предсказать он не берётся. До него доходили слухи, что власти могут смягчить ограничения на мессенджер из‑за недовольства пользователей, и Егор в целом считает, что конкретно этот сервис не выглядит как платформа, которая принципиально «дискредитирует государственные ценности».

О митингах против блокировок Егор почти ничего не слышал, да и участвовать не стал бы: во‑первых, его вряд ли отпустят родители, во‑вторых, ему это просто неинтересно. Он считает, что его личный голос «там не будет важен», а есть проблемы и посерьёзнее, чем один мессенджер — хотя где‑то внутри признаёт, что с чего‑то начинать всё равно нужно.

Политика в целом его мало интересует: он видел видео с громкими ссорами и скандалами политиков и не понимает происходящее. По его мнению, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не допустить крайностей, но сам он в этой сфере себя не видит. На экзамене по обществознанию именно политическая часть даётся ему хуже всего.

В будущем Егор хочет заняться бизнесом — на это его вдохновил дедушка‑предприниматель. Он пока не до конца представляет, насколько благоприятны условия для бизнеса в России, и думает, что многое зависит от конкретной ниши: где‑то конкуренция уже очень высокая.

Он считает, что блокировки по‑разному влияют на предпринимателей. Кому‑то даже выгодно: уход крупных международных брендов открывает возможности для локальных компаний. Но тем, кто зарабатывает через зарубежные платформы и приложения, приходится тяжело: жить с мыслью, что в любой момент твой бизнес может просто «накрыться» из‑за очередного запрета, по его словам, «совсем не прикольно».

Егор признаётся, что серьёзно об отъезде не думал: ему нравится жить в Москве. Сравнивая её с зарубежными городами, он ощущает, что по удобству сервисов и уровню безопасности столица не уступает, а порой и превосходит многие европейские города. У него здесь все знакомые и родственники, и он не хотел бы переезжать насовсем.

Ирина начала интересоваться политикой ещё в 2021 году, во время протестов. Старший брат вовлёк её в обсуждение происходящего, она стала следить за новостями, а с началом войны информационный поток стал настолько тяжёлым, что это привело к сильному эмоциональному выгоранию и депрессии. В какой‑то момент Ирина сознательно «закрылась» от попыток постоянно анализировать действия государства, чтобы сохранить психику.

Новые блокировки вызывают у неё уже не шок, а нервный смех: «Это было ожидаемо, но всё равно выглядит как абсурд». Она выросла с интернетом: к моменту поступления в школу у неё уже был смартфон с доступом в сеть, и вся её жизнь оказалась завязана на приложения и соцсети, которые сейчас активно ограничивают. Запрет мессенджеров и YouTube, по её словам, особенно тяжёл — достойных аналогов для неё нет. Удивила её даже блокировка международного шахматного сайта: «Это же просто шахматы».

Последние годы мессенджерами в её окружении пользуются все — от сверстников до родителей и бабушки. Брат живёт в Европе, и раньше они спокойно созванивались через популярные приложения, а теперь вынуждены искать обходные пути: ставить прокси, модифицированные клиенты, DNS‑серверы. Ирина признаётся, что раньше не знала, что всё это такое, а теперь включает и выключает их почти автоматически.

На ноутбуке у неё установлена программа, которая перенаправляет трафик отдельных сервисов в обход российских серверов, — так хотя бы YouTube и Discord продолжают работать.

Блокировки мешают и в учебе, и в отдыхе. Раньше классный чат был в мессенджере, теперь его перенесли в российскую соцсеть. Созвоны с репетиторами шли через Discord, который в какой‑то момент стал недоступен. Пришлось осваивать новые сервисы для видеозвонков; Ирина жалуется, что часть отечественных решений сильно лагает и непригодна для занятий.

Она заканчивает 11‑й класс, поэтому развлекательного контента потребляет немного: по утрам иногда листает TikTok через отдельное обходное приложение, вечером смотрит ролики на YouTube и играет в мобильные игры, куда теперь тоже не зайти без VPN.

По словам Ирины, для её поколения умение обходить блокировки стало таким же естественным, как умение пользоваться телефоном. Подростки массово осваивают VPN, прокси, альтернативные DNS; даже многие родители уже вынуждены разбираться, хотя некоторым взрослым проще смириться и пользоваться «неполноценными аналогами».

Она не верит, что государство остановится на уже введённых ограничениях: «Слишком много всего западного ещё можно заблокировать. Такое ощущение, что кто‑то просто вошёл во вкус». Ирина слышала об анонимных инициативах, призывающих выйти на протесты против блокировок, но относится к ним с осторожностью: часть заявлений о согласовании митингов не подтверждается, из‑за чего всё выглядит сомнительно. При этом её вдохновляет, что некоторые активисты действительно пытались согласовать акции.

Ирина и её друзья придерживаются либеральных взглядов. Для них важна не столько «политика ради политики», сколько возможность хотя бы как‑то обозначить свою позицию, даже понимая, что один митинг ничего не изменит. Она признаётся, что не видит для себя будущего в России, несмотря на любовь к культуре и людям. Если в ближайшее время ничего не начнёт меняться, она планирует уехать учиться в магистратуру в Европу и, возможно, остаться там.

Ирина говорит, что хотела бы жить в свободной стране и не бояться «сказать что‑то лишнее» или, например, просто обняться с подругой на улице, не думая о том, что кто‑то может обвинить её в «пропаганде». Постоянное чувство опасности, по её словам, сильно бьёт по ментальному здоровью, которое и без того находится под нагрузкой.

Истории Марины, Алексея, Елизаветы, Анны, Егора и Ирины — лишь часть того, о чём сегодня рассказывают подростки по всей стране. Для них интернет — не только способ развлечься или переписываться с друзьями, но и важнейший инструмент образования, саморазвития, планирования будущего, общения с близкими за границей.

Новые ограничения меняют их повседневность: школьники тратят время не на подготовку к экзаменам, а на поиск очередного рабочего VPN, учителя и репетиторы вынуждены осваивать всё новые мессенджеры и сервисы для связи, а семьи переживают за безопасность родных, когда на улицах отключают интернет.

Умение обходить блокировки стало для молодого поколения частью цифровой грамотности. Но вместе с техническим навыком растёт и другое чувство — тревога от того, что доступ к информации и свободному общению может быть в любой момент ограничен ещё сильнее.