Иранский конфликт показал пределы влияния России и ослабил образ Кремля как сверхдержавы

Конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Москвы и наглядно продемонстрировал ограниченность ее реального влияния на мировые процессы.

Российский президент Владимир Путин в иранском кризисе фактически остался на заднем плане: его редкие заявления не повлияли на ход событий и лишь подчеркнули ограниченность возможностей Москвы. Это резко контрастирует с агрессивной риторикой наиболее активных представителей российской элиты, создающих образ державы, якобы способной определять глобальную повестку.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России: при всей громкой риторике это уже не страна, определяющая ход событий, а государство второго эшелона, на которое внешние процессы воздействуют сильнее, чем оно способно воздействовать на них. При этом Россия по‑прежнему остается опасным игроком, но все реже присутствует там, где заключаются ключевые мировые договоренности.

Спецпредставитель Владимира Путина Кирилл Дмитриев регулярно выступает с нападками на западных союзников на фоне напряженности в отношениях с США, участвуя в переговорах о возможной перезагрузке диалога Вашингтона и Москвы и поиске формулы урегулирования войны в Украине.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других комментариях Дмитриев называл премьер‑министра Великобритании и других европейских лидеров «поджигателями войны» и «лидерами хаоса». Похожую линию в более резкой форме проводит и заместитель председателя Совета безопасности России Дмитрий Медведев.

Цель такой риторики очевидна: подыграть представлению о особой роли США, принизить Лондон, Париж и Берлин и усиливать любые трещины внутри НАТО. Однако фактическое положение самой России выглядит куда менее благополучно.

Эксперты Центра Карнеги «Россия–Евразия» отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадежный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может не преодолеть полностью. Институт исследований безопасности ЕС характеризует российско‑китайские отношения как глубоко асимметричные: у Пекина намного больше свободы маневра, а Москва объективно выступает младшим и зависимым партнером.

При этом союзники по НАТО способны возражать Вашингтону, что продемонстрировал пример с Ираном, вызвав раздражение у президента США Дональда Трампа. Готова ли Москва столь же уверенно сказать «нет» Пекину — открытый вопрос.

Европейская комиссия сообщила, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с 45% импорта в начале войны до 12% в 2025 году, а в ЕС принят законодательный курс на поэтапный отказ от оставшихся поставок. Таким образом, один из ключевых энергетических рычагов Москвы, действовавший десятилетиями, оказался резко ослаблен. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Официальные лица в Москве говорят о слабости Великобритании, Франции и Германии, но факты свидетельствуют об обратном: именно Россия скована на украинском направлении, ограничена в отношениях с Китаем и практически исключена из будущего энергетического рынка Европы. Громкие заявления не подтверждают силу Кремля — они демонстрируют уязвимость страны.

Показательно, что в урегулировании иранского кризиса ключевую роль взял на себя Пакистан: именно Исламабад способствовал достижению соглашения о прекращении огня и готовит следующий раунд переговоров. Россия не оказалась в центре этой дипломатии, хотя речь идет о ее важнейшем партнере на Ближнем Востоке, столкнувшемся с вопросами, затрагивающими само будущее государства.

В итоге Москва предстает не незаменимой силой, а державой на периферии. У нее нет ни доверия, ни авторитета, чтобы выступать полноценным кризисным посредником. Вместо этого Россия вынуждена наблюдать за событиями со стороны, имея лишь ограниченные инструменты влияния.

Сообщения о передаче Россией разведданных иранским силам для возможных ударов по американским объектам в Белом доме встретили без особого внимания — не потому, что им не верят, а потому, что они мало что меняют «на земле». Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнерстве России и Ирана также не превратилось в полноценный договор о взаимной обороне, что подчеркивает: ни Москва, ни Тегеран не располагают ресурсами, чтобы реально прийти друг другу на помощь в случае обострения.

Наиболее заметный аргумент в пользу российской «силы» в текущем кризисе носит экономический, а не стратегический характер. Доходы от экспорта нефти выросли из‑за скачка цен после сбоев в поставках из Персидского залива и частичного смягчения американских санкций в отношении российской нефти. При этом речь идет не о способности Москвы управлять конфликтом или сдерживать участников, а о выгоде от внешних решений и обстоятельств.

До этого относительно кратковременного притока средств экспортные поступления России резко сокращались, а дефицит бюджета становился политически чувствительным. По оценкам, из‑за иранского кризиса нефтяные налоговые доходы России в апреле могли вырасти примерно до 9 миллиардов долларов, фактически удвоившись по сравнению с базовым уровнем. Для бюджета это заметное облегчение.

Однако подобная динамика не подтверждает статус глобальной сверхдержавы. Извлечение выгоды из чужих решений — это оппортунизм, а не проявление системных рычагов. Страна, чьи доходы растут благодаря смене курса Вашингтона, не является автором правил игры, а лишь случайным выгодоприобретателем. И столь же быстро может оказаться в проигрыше при новой смене обстоятельств.

Куда более серьезной угрозой для Москвы становится сужение пространства для маневра в отношениях с Китаем. Эксперты Института исследований безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который дает Пекину «асимметричную стратегическую гибкость».

Китай, сталкиваясь с растущими издержками, способен скорректировать курс и диверсифицировать экономические связи. Россия же имеет гораздо меньше возможностей для маневра: она все сильнее зависит от доступа к китайским рынкам и продукции, а также от экспорта подсанкционной нефти в Пекин, за счет которого частично финансируется война в Украине.

Такой баланс сил заметно отличается от старых представлений об «антизападной оси». Россия в этих отношениях не равна Китаю — она более стесненный партнер, чьи внешнеполитические и экономические перспективы в значительной мере зависят от решений Пекина. Это, вероятно, проявится и в ходе перенесенного визита Дональда Трампа в Китай, намеченного на 14–15 мая: для Пекина приоритетом остается выстраивание стабильных отношений с США как с главным соперником и ключевым экономическим партнером.

Стратегическое партнерство с Москвой остается важным элементом китайской внешней политики, но уступает по значению управлению отношениями с Вашингтоном, которые затрагивают главные интересы Китая — вопросы Тайваня, конфигурацию сил в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировую торговлю и инвестиции. Россия, чьи ключевые внешние связи во многом определяются интересами Пекина, уже не выглядит страной, стоящей на вершине мирового порядка. Она действует в рамках ограничений, заданных более сильным партнером.

При этом у Владимира Путина остаются инструменты давления, даже если ни один из них не способен радикально изменить глобальную архитектуру безопасности. Россия все еще может усиливать гибридное давление на страны НАТО — через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое давление и эскалацию угрожающей риторики, включая более открытые ядерные намеки.

Москва способна попытаться усилить военное давление на Украину в период активных наступательных действий и дипломатического тупика, в том числе задействуя новое высокоточное и гиперзвуковое вооружение. Она также может углубить скрытую поддержку Ирану, увеличивая стоимость конфликта для США. Однако подобный курс несет риск подорвать любые достижения в отношениях с администрацией Трампа по украинскому направлению и санкционному режиму.

Эти возможности представляют собой серьезный набор угроз. Тем не менее речь идет скорее о тактике «спойлера» — игрока, способного осложнять и срывать чужие планы, но не формировать долгосрочную повестку и не навязывать миру желаемые решения за счет подавляющего экономического или военного преимущества.

У российского руководства по‑прежнему есть набор карт, но это карты игрока с изначально слабой позицией, вынужденного полагаться на блеф и тактические ходы, а не на возможность диктовать условия всей партии.

На фоне внешнеполитических ограничений Москва сталкивается и с нарастающими экономическими трудностями. Украинские удары беспилотников по нефтяной инфраструктуре привели к рекордному сокращению добычи нефти: по оценкам, в апреле объемы добычи могли снизиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что создает дополнительное давление на бюджет и ограничивает возможности для долгосрочного финансирования военных расходов.

Одновременно в Европейском союзе обсуждаются новые ограничения в отношении граждан России, участвовавших в боевых действиях против Украины. Рассматривается инициатива о запрете въезда таким лицам на территорию стран ЕС, которую планируют вынести на обсуждение Европейского совета в июне. Если предложение будет одобрено, это станет еще одним сигналом углубляющейся политической и правовой изоляции России на европейском направлении.