Ограничение доступа к архивным делам репрессированных: что изменилось
Правительственные архивы постепенно закрывают и несекретные материалы, ограничивая доступ к делам репрессированных на длительный срок. Решение принимают специальные комиссии, а перечень материалов, доступ к которым может ограничиваться, не публикуется.
Как исследователям перестали выдавать дела
В сентябре 2025 года исследователю перестали выдавать дела из свердловского архива; потребовали подтверждение родства. Аналогичные ограничения распространились на Челябинскую и Костромскую области.
При этом Росархив сообщил, что комиссия еще не рассматривала дела и не принимала решений об ограничении; причины региональных распоряжений остаются неясными.
Как потомок репрессированных пытался отменить приказ
Адвокат Владимир Редекоп изучает судьбы родственников, пострадавших от репрессий, но не всегда может подтвердить родство документами. В 2024 году МВД в Амурской области отказало в копии дела реабилитированного.
Редекоп оспорил приказ в Верховном суде. В феврале 2026 года суд признал порядок законным и отказал в иске, а в мае оставил решение в силе после апелляции. Отдельного решения об ограничении доступа к запрошенным документам Росархив не принимал.
Как доступ ограничивали раньше
Исследователь Денис Карагодин в 2016 году получил акт о расстреле своего прадеда, но в 2019 году Новосибирский госархив закрыл партийные фонды КГБ и управления внутренних дел — по официальной версии, для проверки документов на секретность.
В 2020 году новосибирское УФСБ отказало Карагодину в выдаче копий 26 протоколов Харбинской операции НКВД: они касались 2215 человек, 2119 из которых приговорили к расстрелу. Прокуратура поддержала требование заранее указать фамилии — хотя их Карагодин как раз пытался выяснить.
Почему власти ограничивают доступ к прошлому
Администрация президента объяснила новые меры защитой архивной информации от искажения и использования в интересах «недружественных государств». Историк считает, что закрытие архивов связано с изменением государственной исторической политики. Ограничения мешают готовить книги памяти, устанавливать имена жертв для проектов вроде «Последнего адреса» и узнавать судьбы собственных родственников.
Ограничения затрудняют работу исследователей и поиск судьбы близких, но тема продолжает обсуждаться в научных кругах.
